Пятница
24.11.2017
12:09
Приветствую Вас Гость
RSS
 
Свет знания
Главная Регистрация Вход
История прав человека: 1 пол. XX века »
Поиск

Вася Обломов

Меню сайта

Календарь
«  Ноябрь 2017  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
27282930

Ссылки
    Modern Church: Liberal faith in a changing world
Другие полезные ссылки см. в каталоге через меню сайта

Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Время жизни сайта

Катастрофа и второе рождение

XX век

Демократия в Европе и Северной Америке, раз возникнув, довольно уверенно развивалась вширь и вглубь. Либерализм распространялся географически и совершенствовался технически.

  
Постепенно расширялись избирательные права граждан: имущественные, образовательные, сословные и иные ограничения для избирателей ослаблялись или отменялись. Еще в период первой Французской революции господствовало мнение, что слуги и рабочие не должны допускаться до голосования — они, мол, слишком зависят от своих нанимателей. Однако со временем в США, Англии, Франции, других странах Европы восторжествовала идея всеобщего избирательного права для мужчин. А в конце столетия здесь развернулось движение суфражисток, борющихся за предоставление избирательных прав женщинам (успехи этого движения относятся уже к XX столетию).
  
 В 1862 г. Соединенные Штаты избавились, наконец, от своего национального позора — института невольничества. Правда, до фактического уравнивания негритянского меньшинства в гражданских правах оставалось еще более ста лет. Правда и то, что американское правительство при этом было вынуждено залить свою страну неслыханной по тем временам кровью, подавив сецессионистское восстание жителей Юга и оставив будущим поколениям историков и правоведов загадку: что это было — пресечение сепаратизма и утверждение принципов свободы или попрание «права народов на самоопределение»? Спустя пару десятилетий американскому же правительству пришлось решать вопрос о пределах религиозной терпимости, силой федеральных войск разогнав теократическое правление в мормонском штате Юта.
  
Под влиянием демократических идей происходили серьезные изменения и в странах, далеких от демократии. Например, в России преобразования 1861–1864 гг. привели не только к освобождению крестьян от крепостной зависимости; в полуазиатской, абсолютистской, сословной монархии была проведена либеральная судебная реформа и отменена предварительная цензура печати (хотя до полной свободы слова было еще очень далеко).
  
И все же антифеодальные революции и последовавшие за ними реформы не принесли человечеству всеобщего процветания и благополучия, а мыслителям — успокоения. Они не сумели ни разрешить до конца основные социальные проблемы, ни установить справедливые отношения между народами. В течение всего XIX века «западная», «буржуазно-демократическая», «либеральная» модель современной цивилизации, модель, основанная на политической свободе, на провозглашении «естественных и неотъемлемых» прав человека, на принципиальном признании равенства граждан перед законом, подвергалась, как мы видели, ожесточенной критике с разных, подчас противоположных, позиций. Причины для критики были вполне весомы, да и доводы критиков зачастую выглядели справедливыми и звучали убедительно.
  
И вот, вскоре после Первой мировой войны, антилиберальные политические концепции восторжествовали сразу в нескольких европейских странах. Мы далеки от намерения обвинить в ужасах фашизма или коммунизма мыслителей прошлого века, поднявших бунт против несовершенства нового общественного устройства. Ни Бентам, ни Маркс, ни даже Фихте и Ницше не предвидели и не могли предвидеть тех кошмарных результатов, которые принесет практическое воплощение их философских построений.
  
Народные массы были увлечены новыми рецептами достижения счастья (всеобщего, или хотя бы для избранного класса, расы, нации). Соответственно, идеологическим обоснованием мог быть в одних случаях национально-этатистский миф «корпоративного государства» (фашистская Италия или салазаровская Португалия), в других — национально-расовый миф «крови и почвы» (национал-социалистическая Германия), в третьих — классовый миф «социальной революции» (большевистская Россия), в четвертых — религиозно-политический миф «католической монархии» (фалангистская Испания или хортистская Венгрия). «Антилиберальные революционеры» XX века могли провозглашать себя восстановителями национальных традиций и ценностей прошлого (Франко) или провозвестниками будущего (Ленин), или теми и другими одновременно (Гитлер, Муссолини). Это не имело значения.
 
Важно было другое: политические движения, консолидирующиеся вокруг подобных концепций, принципиально отрицали необходимость и желательность политической свободы, не признавали за своими гражданами никаких суверенных прав или, по крайней мере, объявляли эти права второстепенными по отношению к интересам «целого» (государства, класса, расы, нации). Политические режимы, созданные на основе этих концепций, различаясь в одних деталях, демонстрировали поразительное сходство в огромном количестве других. Позднее такие режимы стали называть тоталитарными.
  
Тоталитарные режимы неизменно апеллировали к народу и выдавали себя за выразителей воли масс. Самое прискорбное и опасное, что они, возможно, иногда и были таковыми. Не всегда и не везде тоталитаризм утверждался путем насилия. Нередко это происходило с согласия и по воле большинства, а кое-где даже с использованием демократических процедур.
  
В результате под вопросом оказалась сама система традиционных либеральных и демократических ценностей. Ведь эта система складывалась в борьбе за освобождение народа от гнета тиранов — монархов и аристократов. Но что делать, если «народ» сам, по собственной доброй воле, отказывается от свободы и выбирает тиранию?
 
Гибель либерализма, как мы видели выше, неоднократно предсказывалась интеллектуалами еще в XIX веке. В 1930-е гг. многим казалось, что сроки исполнились и что либеральное общество не имеет перспективы выжить в эпоху Сталина и Гитлера. А ведь в это время еще мало кто знал о Дахау и Колыме!
  
К концу 1930-х гг. в мире оставалось немало и обыкновенных, «традиционных» диктатур, независимо от того, признавали они формально основные права и свободы своих граждан или нет. Так, например, обстояло дело во многих государствах Восточной Европы, в большинстве стран Латинской Америки. Не следует забывать и то, что изрядная часть населения земного шара жила в колониях; здесь местное население было часто лишено некоторых политических прав, утвердившихся в метрополии, или ограничено в них.
  
Идеологи нацизма утверждали: социальное неравенство людей есть в значительной мере естественное следствие их врожденного «биологического» неравенства. Исходя из этого, они требовали отказа от мысли о политическом и гражданском равноправии.
  
Идеологи коммунизма, по крайней мере на первых порах, наоборот, утверждали, что равенство политических и гражданских прав — вещь хорошая, но недостаточная. Его естественным продолжением должно стать уравнение социального и экономического положения всех без исключения граждан; пока этого («уничтожения классов», по Энгельсу и Ленину) не произошло, невозможно достичь и полноценного общественного равенства. Затем акценты переместились: уничтожение классов из средства достижения равноправия стало главной целью.
  
При этом оба типа консервативных революционеров — как фашисты, так и коммунисты — рано или поздно начинали враждебно относиться к содержанию гражданских и политических прав, т.е. к индивидуальной и общественной свободе.
 
 В 1945 г. знание о том, что несет миру антилиберализм, стало всеобщим достоянием. Фашизм привел к власти в нескольких крупных странах людей, которые без стеснения использовали в политической практике гангстерские методы, залили планету кровью десятков миллионов людей, почти преуспели в деле ликвидации целых народов. Атомное оружие — несомненный продукт Второй мировой войны — поставило на грань гибели современную цивилизацию и, не исключено, биологическое существование человеческого рода.
  
Парадоксально, но фашистская авантюра (о результатах коммунистического эксперимента в ту пору знали гораздо меньше) имела следствием укрепление и обновление либеральной демократии. Эта идея как бы обрела второе дыхание. Человечество наглядно убедилось, что представляет собой в наше время альтернатива либерализму. Свобода и права человека в их традиционном понимании получили дополнительную моральную санкцию.
 
Когда перед людьми возникла реальная угроза утратить свободу, последняя перестала нуждаться в утилитарном оправдании и стала восприниматься как самоценное «добро», противостоящее очевидному злу. Экзистенциализм, — философия, закаленная огнем европейского антифашистского Сопротивления, — провозгласил свободу базисной ценностью.
 

В западном обществе необходимым результатом победы над фашизмом была ревизия собственных институтов. Без такой ревизии Нюрнбергский процесс (к которому у строгих ревнителей права и без того немало претензий) превратился бы в очередной суд победителей над побежденными. Чтобы Нюрнберг соответствовал тому нравственному смыслу, которого от него ждали, победители просто обязаны были столь же строго отнестись к собственному общественному строю и исключить возможность возрождения фашизма в недрах либеральной демократии.

  
Послевоенный период можно считать эпохой политической и правовой модернизации западной цивилизации.
  
Устав Организации Объединенных Наций провозгласил одной из основных целей нового мирового порядка восстановление веры «в основные права человека, в достоинство и ценность человеческой личности, в равноправие мужчин и женщин и в равенство прав больших и малых наций». Эта цель была конкретизирована во Всеобщей декларации прав человека, принятой ООН в декабре 1948 года. Хотя Декларация и не имеет обязательной силы для подписавших его государств, ее значение трудно переоценить: впервые в истории практически все страны согласились, что права и свобода человека должны стать универсальной основой общественной жизни. Можно, конечно, иронизировать над тем, что среди голосовавших был и сталинский СССР (который, впрочем, при голосовании воздержался), и расистский Южно-Африканский Союз, и перонистская Аргентина — без пяти минут союзница Гитлера, и другие страны с тираническими и принципиально недемократическими режимами. Но ведь можно поразмыслить и над тем фактом, что даже эти страны не посмели выступить против принятия Декларации. 
 

Опыт Второй мировой войны поставил перед человечеством две первоочередные задачи. Необходимо было:

 
— во-первых, ни при каких условиях не допустить использование демократических механизмов для самоуничтожения свободы. Именно в те годы на Западе достигли четкого осознания: демократия — это не только власть большинства, но и — быть может, в еще большей степени — права меньшинств. И в первую очередь, права наименьшего из меньшинств — человеческой личности. Права личности должны были стать реальным, а не бумажным фундаментом обновления. в идеале это понимание должно было снять противоречие между демократией и индивидуализмом;
 
— во-вторых, более четко, чем прежде, уяснить для себя, что же такое «права человека»: моральная норма, идеал — или четко прописанная система государственных законов и государственных институтов, охраняющих общественную свободу. Еще в XIX веке ученые — историки и этнографы — доказали, что энциклопедисты заблуждались и что у человечества в прошлом не было никакого «золотого века», к которому следует вернуться, чтобы добиться счастья и справедливости для всех. Но в середине XX столетия стало очевидно, что «золотой век» вовсе не обязательно ждет человечество и в будущем. Никакой научно-технический прогресс не обеспечивает автоматически прогресса общественного. Даже вполне цивилизованные, «образованные» (в понимании просветителей) народы, достигшие определенного уровня материального благосостояния, могут в любой момент выбрать дорогу, ведущую к варварству и одичанию, к полному попранию прав человека — и, кстати, с большей вероятностью это делают те народы, которыми овладевает энтузиазм построения нового, «справедливого» общественного устройства. Кроме того, не исключена возможность, что у человечества вообще нет будущего и что оно само уничтожит себя.
 
Чего стоит тезис о «неотъемлемости» прав личности, если никакого «естественного» порядка вещей никогда не было и, возможно, никогда не будет? Позитивистская критика натуральной школы оказалась во многом справедливой. С другой стороны, нельзя, как это предлагали некоторые позитивисты, просто заявить, что права человека — это то, что определяется нормой закона. Опыт гитлеровской Германии показал, что можно построить действующую систему законов, основанную на принципиально иной аксиоматике, нежели права человека. И общество, выбирая эту аксиоматику, свободно в своем выборе. Можно, конечно, просто объявить такое общество «неправильным», а его законы античеловеческими и антиправовыми — но что это изменит в реальности?
 
Стало быть, единственный способ существования концепции прав человека в XX веке связан с ситуацией выбора. А демократическое общество находится в ситуации выбора перманентно. И если оно на данном этапе принимает права человека как аксиому, то оно обязано не просто механически ввести их в свое законодательство. Оно вынуждено постоянно прилагать усилия к тому, чтобы ориентировать на соблюдение прав человека всю свою правовую и политическую систему.
 
Но, сверх того, оно должно стремиться к тому, чтобы права человека сделались неоспоримой нравственной ценностью. Ведь любой индивидуальный гражданский поступок является (по крайней мере теоретически) актом свободного выбора; а в ситуации свободного выбора решающим становится наличие определенного критерия оценки. И даже если в конкретной реальности личный выбор человека разойдется с мнением большинства, он должен иметь возможность сверить свое решение с этим критерием; это даст ему моральную санкцию отстаивать собственную позицию и не позволять при этом делать из себя изгоя и отщепенца.
 
Права человека в этой схеме выступают в двоякой роли: как мера разрыва между общественной реальностью и теоретическим идеалом справедливости и как способ отстаивания этого идеала. Таким образом, система прав человека не может остаться ни вне позитивного права, ни вне морали. Но она занимает в них особое место: она определяет направление развития общества. В этом смысле права человека и неотъемлемы, и неотчуждаемы, подобно тому, как береговой маяк не меняет своего положения, даже если корабль отклоняется от курса. В идеале это особое место прав человека в обществе должно было снять противоречие между позитивистскими и натуральными концепциями.
 
Первым робким шагом к решению обеих проблем — а может быть, всего лишь свидетельством осознания их международной, а не только национальной значимости — стала Всеобщая декларация прав человека, принятая Организацией Объединенных Наций в 1948 году. Спустя еще 18 лет ООН сделала следующий важный шаг — разработала Международный Пакт о гражданских и политических правах, присоединение к которому означало для государств-участников Пакта взятие на себя определенных обязательств по соблюдению прав человека.
 
Перевести

Лев Толстой

Избранные страницы

Моя сеть
ОСНОВНЫЕ САЙТЫ


Социальные сети
Мои страницы в социальных сетях (тематические, не персональные)
Страница в Фейсбуке: Прогрессивная религия

Страница в ВКонтакте: Независимый исследователь
Страница в Google+: Прогрессивная религия

Моя рассылка
Изучение религии в современном мире: Религиоведческий, социологический, культурно-исторический взгляд.