Понедельник
25.09.2017
18:06
Приветствую Вас Гость
RSS
 
Свет знания
Главная Регистрация Вход
История прав человека: Российский путь (до 1917 г.) »
Поиск

Вася Обломов

Меню сайта

Календарь
«  Сентябрь 2017  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
252627282930

Ссылки
    Modern Church: Liberal faith in a changing world
Другие полезные ссылки см. в каталоге через меню сайта

Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Время жизни сайта

В сущности, история развития либеральных идей в России с конца XVIII и до начала XX века, вопреки распространенному мнению, мало чем отличается от общеевропейской. И в Российской империи в XVIII столетии были свои вольтерьянцы, свои руссоисты и даже свои умеренные якобинцы (Радищев, например).

 
Подобно европейским либералам, большинство российской свободомыслящей публики было шокировано событиями Французской революции; в России, как и в Европе, спорили, сомневались, критиковали. Любые новые общественные теории, рождавшиеся в Берлине, Париже или Лондоне, находили живой отклик в интеллигентских салонах и студенческих аудиториях Санкт-Петербурга и Москвы.
 
И тем не менее вплоть до 1860-х гг. судьба либерализма и демократии в России складывалась совсем иначе, чем в Европе. Но отличие это проявлялось не столько в философских и политических идеях, циркулировавших в образованном обществе, сколько в ничтожности их влияния на общественный быт и политическую практику империи.
 
Революционные потрясения до поры до времени обходили Россию стороной (если не брать в расчет неудачный военный заговор 1825 г.), и в этом она схожа с такими европейскими странами, как Швеция, например, или Англия. Но Швеция одной из первых в Европе осуществила глубокую и всеобъемлющую либеральную реформу управления. В 1800-х гг. она за короткое время фактически изменила свой общественный строй, превратившись из полуабсолютистского королевства, где власть монарха была ограничена лишь аристократической конституцией, в передовую либеральную демократию. В России все было по-другому.
 
Европейское Просвещение, начавшее проникать в Россию с царствования Петра I, вылилось в действительно серьезные административные и военно-технические реформы; огромное значение имели петровские преобразования и для русской культуры (мы не хотим здесь вмешиваться в двухвековой спор о благотворности или пагубности этих преобразований). Но они не сопровождались ни гуманистическими и либеральными, ни тем более демократическими изменениями в общественной жизни.
 
Российское государство при Петре и его преемниках стало в еще большей степени военно-бюрократической и полицейской деспотией, чем до него. Несколько неуверенных поползновений к ограничению самодержавного правления окончились ничем.
 
Характерно, что известный публицист и религиозный деятель петровской эпохи Феофан Прокопович использует формулы западноевропейских мыслителей (Гоббса, например) для доказательства необходимости именно неограниченного самодержавия.
 
Общественное неравенство, присущее сословному государству, лишь усугубилось в результате петровской революции; положение большинства населения — крепостных крестьян — в течение XVIII столетия стремительно ухудшалось. Благие пожелания на эту тему, выраженные в «Наказе» императрицы Екатерины II, так и не были реализованы; более того, в екатерининскую эпоху крепостное право расширялось и во многих отношениях ужесточалось. Впрочем, и другие положения этого документа — о равенстве перед законом, свободе слова и печати, веротерпимости и пр. — оставались в продолжение ее царствования лишь литературным упражнением в духе Монтескье. Конечно, то, что такие пожелания высказывались с высоты трона, имело огромное влияние на умы просвещенных современников; но это опять-таки относится к сфере общественных идей, а не политической практики.
 
Возможно, именно нереализованность социальных плодов европейского Просвещения, ничтожность их влияния на разрешение коренных вопросов российской общественной жизни и породила двойственное отношение к «европейским идеям» у крупнейших представителей русской культуры XVIII–начала XIX вв.
 
Знаменитый затяжной спор между «славянофилами» и «западниками», начавшийся в 1830–1850-е гг. прошлого столетия и не оконченный по сей день, имеет, конечно же, прямое отношение к теме настоящего сборника. Мы не ставим себе задачу подробно излагать все перипетии этого спора. Заметим лишь, что расхожее сегодняшнее мнение, представляющее славянофилов исключительно обскурантами и врагами «европеизма», а их оппонентов — сплошь сторонниками радикального либерализма европейского образца, является, мягко говоря, значительным упрощением.
 
Идейные лидеры первоначального славянофильства вовсе не были непримиримыми противниками общественной свободы в России. Напротив: они утверждали, что основания для этой свободы существуют в самой русской истории и русской культуре. Почти все они были горячими противниками крепостного права. Некоторые даже рассматривали самодержавие (особенно —его позднейший, петербургский период) как явление, чуждое и враждебное русскому национальному духу. Напомним также, что подобного взгляда на самодержавие придерживались и многие декабристы (например, Рылеев).
 
С другой стороны, те, кого принято считать крайними западниками, далеко не всегда выступали с позиций демократического либерализма в сегодняшнем понимании этого слова. К примеру, в не предназначенной для печати «Апологии сумасшедшего» Чаадаев излагает мысли об особом пути России, присовокупляя к ним свое убеждение в великой миссии, предначертанной ей Провидением.
 
Что касается Белинского, то его «охранительные» и антилиберальные суждения 1837 г. уж во всяком случае не продиктованы ни страхом, ни тактическими соображениями. Просто в 1837 г. Белинский горячо увлекался философией Гегеля и вслед за своим кумиром, провозгласившим прусскую абсолютную монархию высшей формой человеческого общежития, пытался применить к николаевскому самодержавию формулу «все действительное — разумно». В 1847 г. и всеобщее увлечение гегельянством было уже позади, и Белинский от политического консерватизма давно перешел к политическому радикализму — но зато этот «западник» теперь вовсю проповедует идею «самобытности» русского национального развития.
 
На самом деле, спор, конечно, был, и спор принципиальный. Речь шла не столько о том, укоренена ли свобода на русской почве или импортирована к нам из Европы, сколько о природе этой свободы. Если «западники» настаивали на европейском принципе свободы личности (социалистические идеи казались в ту эпоху лишь радикальным продолжением борьбы за эмансипацию индивидуума) и продолжали развивать идею «общественного договора», то «почвенники» дружно уповали на «мир» (т.е. крестьянскую общину, расширявшуюся иногда в их представлении до общенационального или религиозного единства) и делали ставку на «органическое» развитие нации.
 
Иногда этот спор представляют как доказательство существования специфически русской «славянофильской» идеологии. Но для самих участников спора было очевидно: в сущности, речь идет о столкновении на российской почве различных вариантов европейской политической философии. Киреевский, Хомяков, Аксаков так же не скрывали своего идейного родства с Фихте, Гердером или Гегелем, как Грановский, Станкевич и их товарищи — с Бенжаменом Констаном, Бентамом, Сен-Симоном или Робертом Оуэном.
 
Отдельное место в русской политической традиции принадлежит Александру Герцену. В его философии несомненная приверженность европейским индивидуалистическим и либеральным ценностям сочетается с вполне «славянофильской» верой в «особый путь» политического развития России, в будущее русского «крестьянского социализма». Но, по-видимому, этот парадоксальный взгляд Герцена на Россию связан не столько с его трактовкой отечественной истории, сколько с глубоким и острым ощущением трагической недостаточности, незавершенности европейского либерализма.
 
Герцена часто считают предтечей революционного народничества, в свою очередь передавшего эстафету веры в «особый путь России» (уже не столько к свободе, сколько к социализму) такому специфически национальному политическому течению, как большевизм. На наш взгляд, «крестьянский социализм» Герцена — не главная черта его мировоззрения. Его горячая приверженность идее личной свободы в сочетании с постоянно присутствующим в его творчестве интуитивным предчувствием глобального кризиса либеральных ценностей позволяет сблизить его скорее с некоторыми западными и российскими философами-экзистенциалистами XX века, чем с кем-либо из современников.
 
Во всяком случае, и сами масштабы философского и политического дарования Герцена, и тот факт, что он не был одиночкой, но лидером пусть не слишком многочисленного, но весьма заметного направления российской общественной мысли, убедительно, на наш взгляд, опровергают тезис о чуждости либеральных и демократических идей Запада русскому национальному сознанию.
 
Лишь начиная с эпохи «великих реформ» 1861–1864 гг., у российского общества возник шанс перейти от теоретических споров о либеральных идеях к испытанию их на практике.
 
Не следует ни преуменьшать, ни преувеличивать масштаб и глубину этих реформ. Конечно, тот факт, что впервые в стране начала действовать современная система судопроизводства, возникли основы местного самоуправления, были сделаны крупные шаги на пути к освобождению печатного слова от государственной цензуры, и, самое главное, был ликвидирован позорный анахронизм — крепостное право, — все это было огромным прогрессом по сравнению с предшествовавшим положением вещей.
 
Однако России во всех отношениях было еще далеко до наиболее передовых стран Запада (хотя и не следует забывать, что в США отменили рабство двумя годами позже, чем в России, а во Франции 1860-е гг. — период полудиктаторского, полуполицейского режима Наполеона III). Так, для газет и журналов «эпоха гласности» (этот термин именно тогда впервые получил широкое распространение в России) означала свободу лишь от предварительной цензуры; из ведения суда присяжных вскоре (с 1876 г.) было изъято большинство дел о «политических» преступлениях; освобождение крестьян не ликвидировало сословного деления общества (мы не касаемся здесь экономических условий освобождения). В самый разгар реформ русская армия жестоко подавила польское восстание. И самое главное — подданные русского царя не получили никаких политических прав и, стало быть, по прежнему были отстранены от участия в управлении страной. Некоторые изменения в структуре и функциях высших учреждений Империи носили чисто административный характер.
 
Кроме того, те реформы, которые проводились в 1860-е гг., не рассматривались их авторами как признание (или даже дарование) за гражданами определенных прав, а всего лишь как ликвидация некоторых устарелых норм и стеснений. И это было отнюдь не вопросом формулировки; это означало, что концепция прав человека, которая, хотя бы декларативно, была основой законодательства в большинстве европейских стран, остается чуждой российской правовой системе.
 
Лишь в ходе первой русской революции, в Манифесте 17 октября 1905 г. было ясно заявлено о «даровании населению незыблемых основ гражданской свободы» и перечислен ряд традиционных гражданских прав: свобода слова, печати, совести, ассоциаций и т.д. Тогда же в стране были введены начала представительного правления, т.е. граждане получили и определенные политические права.
 
Несмотря на все сказанное, реформы Александра II несомненно приблизили страну к европейским политическим стандартам и предоставили традиционным спорщикам возможность ссылаться на практический опыт. Впрочем, это мало повлияло на аргументацию: ничего специфически русского нет ни в аргументах либералов Н.Тургенева, К.Кавелина, П.Милюкова, ни в аргументах консерваторов, таких как К.Победоносцев, ни в аристократически-артистическом нигилизме К.Леонтьева (которого Бердяев недаром называет предшественником Ницше), ни даже в христианском анархизме Л.Толстого.
 
Да и взгляды революционных социалистов, на первый взгляд, не предвещали катастрофы. Конечно, утилитаристский скепсис двух последних по отношению к традиционным гражданским и политическим правам не может вдохновить поборника либеральных ценностей; но анархо-социалистическая критика либерализма была или, по крайней мере, казалась радикальным продолжением самого либерализма. Это относится даже и к ранним высказываниям Ленина.
 
Именно как радикальное продолжение либеральной традиции воспринималась почти всеми современниками (кроме, разве что, нескольких наиболее прозорливых авторов сборника «Вехи») грядущая неизбежная Революция; вероятно, такой виделась она и большей части самих революционеров.
  
Перевести

Лев Толстой

Избранные страницы

Моя сеть
ОСНОВНЫЕ САЙТЫ


Социальные сети
Мои страницы в социальных сетях (тематические, не персональные)
Страница в Фейсбуке: Прогрессивная религия

Страница в ВКонтакте: Независимый исследователь
Страница в Google+: Прогрессивная религия

Моя рассылка
Изучение религии в современном мире: Религиоведческий, социологический, культурно-исторический взгляд.